Я в Божий храм,
как в воды Иордана,
Оставив всю земную суету,
Вхожу, благоговея первозданно,
Хочу постичь я Духа красоту.
Какое таинство
и благость неземная,
Для подвигов души
какой простор.
И в двух шагах –
сама святых святая,
К кому не раз я
обращала взор.
Это начало стиха, в котором отражено мое предпраздничное состояние. Приближается Великая Пасха. В пасхальную ночь я участвую в ночном богослужении в Займообрывском храме.
- Бабушка, у меня будто крылья вырастают, - всегда восклицала моя внучка Юля, когда мы в 4 часа утра выходили после ночного бдения из храма, словно умытые чистой росой.
Сейчас к моей Юле не подступиться. Ночные бары и дискотеки сделали свое дело, но я уверена, что когда-то в свое время те самые «крылья», проросшие в пасхальную ночь, взмахнут и оживят в ее душе эти ощущения.
В своих записях я нашла такие строчки:
«Потребность общаться с Творцом небесным возникает у всех по-разному, на разных этапах жизни. У одних - с самого рождения, у других - в преклонные лета. Бессознательно чувствует человек, что молитва служит ему связью с Творцом, спасительной цепью, которая соединяет его с небом, ограждает от множества опасностей и привлекает к нему на помощь невидимых покровителей».
Много лет я ходила по тропочке мимо храма. Ходила в разное время: днем и ночью, зимой и летом, благоухающей весной и слякотной осенью - с работы и на работу по той самой тропке.
На самом высоком месте, обдуваемый ветрами, стоял он, заброшенный, полуразрушенный и… униженный. Некогда сверкающий радужным разноцветьем стекол, с веселым перезвоном колоколов, храм был средоточием всех важных деревенских событий, будь то крестины, венчания или великие пасхальные всенощные, с кострами вокруг и праздничным людским гомоном. Окольцованный сотнями огней, он гордо возвышался на фоне прохладного серо-голубого предрассветного неба.
Шел 1963 год. Его пытались взорвать, убрать, стереть с лица земли. Не получилось тогда. Вынесли все иконы, убрали крест. Завезли зерно. Загрохотали молотилки.
Осень 1965 года. Задождило. Иду, как всегда, ночью с работы мимо и вдруг замерла. Храм плачет. В три ручья по его стенам стекают слезы. Я слышу стон и глухие рыдания… Плачет, плачет храм. Как могли мы допустить такое? Мы - православные христиане. А ведь с давних-давень бытует мнение, что деревня, в которой есть храм, находится под особой охраной Творца. Видно, слепы и глухи были мы в то время. Марши пятилеток затмили наш разум. Теперь пожинаем плоды.
Дождь барабанил по моему зонту, а я все стояла у плачущего храма и слушала звуки ненастной ночи. Я понимала, что это ворчат где-то под куполом поселившиеся там голуби и сочетание льющейся воды и этих глухих стонов среди ночи на фоне уснувшей деревни создавали определенное впечатление.
Много ночей подряд я останавливалась и молча горевала, но эти мои ночные страдания – ничто по сравнению с тем кощунством, свидетелем которых приходилось быть днем. Некогда возведенное с такой любовью нашими дедами и прадедами помещение захламили и осквернили: курили, пили водку. Заплевали окурками и матерщиной. Гремели погрузчики, гадили лошади, соляркой чадили тракторы, и на все это безбожие взирали из-под высоких куполов скорбные глаза.
Не знаю, что сподвигнуло меня на эти действия, но я стала хлопотать об организации музея хлеба в стенах нашего изуродованного храма: «очистить его от грязи и скверны, украсить расписными полотенцами и детскими рисунками, золотистыми колосьями и душистыми ковригами хлеба, отразить в фотодокументах историю села и знатных людей и приводить детишек на экскурсию», - мечтала я. Стала советоваться со старожилами.
- Давай, детка, давай. Доброе дело задумала. С Богом! – благословила меня на это начинание старая Левадиха.
С парторгом Иваном Федоровичем Канивцом тоже обговорили. Возражений не было, и я «двинула» в Азов за помощью.
На удивление, самым первым откликнулся директор краеведческого музея и ныне здравствующий Анатолий Александрович Горбенко.
- Сколько сможем, выделим. Думаю, тысяч 20 дадим, - сказал он. – Надо только найти фотографию храма в прежнем первоначальном виде. Проект закажем в Таганроге.
Я уверена, что я нашла бы отклик и у других неравнодушных людей, и как теперь принято их называть – спонсоров, но к великой моей радости, появилось заинтересованное в возрождении храма лицо.
Отец Сергий - человек энергичный и целеустремленный. И застучали топоры, и свет озарил внутренности застывшего помещения. Потянулись люди: кто из любопытства, кто по зову души.
- Ну как Вы думаете, будут у нас прихожане? – спросил как-то меня отец Сергий.
Я заверила его, что народ истосковался по общению с Творцом, и что люди, как и прежде, в те далекие послевоенные, будут искать духовного общения.
Времена меняются, как и сами люди.
Я никогда не думала, что мне придется воскрешать состояние своей души тех далеких и, казалось, уже стершихся воспоминаний, словно осыпающихся росписей на облупившихся стенах. Но оказалось, что я четко помню ощущения возвышенной радости и праздничности от посещений храма в детстве. У нас не было в семье фанатов. Никто нас не принуждал, но в храме я бывала часто, потому что многие родители моих школьных подруг пели в церковном хоре, которым руководил отец моей подруги Иван Кузьмич Лесняк, октавист, а мама – чудное колоратурное сопрано.
Особого значения хождению в храм я не придавала. Ходили все – ходила и я. И все происходящее воспринималось как само собой разумеющееся, но по прошествии многих лет все те прекрасные наслоения звука и благодати вспыхнули вдруг в подсознании… и живут, и светятся… и греют. Ощущения, ни с чем не сравнимые. Объяснить это можно чем угодно: модой, возрастом, криком души, но невозможно подменить ничем именно то состояние в детстве, когда ты, шагнув под своды храма, окунаешься в это сияющее, гармонично звучащее, благоухающее и ликующее пространство. Сейчас что-то изменилось в моих мировосприятиях и ощущениях, но в пасхальную ночь я знаю: это состояние придет ко мне. Мне опять хочется обратиться к своим записям, где описано состояние молитвенного экстаза верующих во время богослужения.
«Посреди иконостаса виднелась большая икона под золотой, украшенной драгоценными камнями ризой, и сквозь древнюю живопись выступает лик небесной красоты, дышавший божественным милосердием и сосредоточенной грустью. Глаза удивительно живые, вдумчиво смотрели на коленопреклонную толпу, с неописуемым выражением любви и сожаления. На каждого подходящего к иконе ясный взгляд бросал огненный луч, который пронизывал, согревал, укреплял молящегося, вступавшего в эту обитель света, тепла и гармонии.
Каждый молящийся из самой глубины души возносил горячую молитву, и молитва сообразно чистоте молящегося возносилась блестящими золотистыми спиралями к утешительнице всех страждущих, взывающих к ее милосердию.
Из центра света, окружавшего образ, вырывались широкие волны разноцветного огня, падающего на благоговейно склоненные головы, оставляя на них и на груди фосфорические пятна. Весь храм словно дрожал под могучими вибрациями удивительной гармонии, под собранием разнообразных аккордов, слившихся в бурю созвучий общей молитвы.
Великая тайна божественной силы, вызванная и привлеченная человеческой молитвой, излечивает, укрепляет, обновляет, дает забвение страстей и горестей земных».
